Михаил Медведев.«Квартира» (главы из повести).КВАРТИРАКвартира тиха, как бумага - Пустая без всяких затей - И слышно, как булькает влага По трубам внутри батарей. Имущество в полном порядке, Лягушкой застыл телефон, Видавшие виды манатки На улицу просятся вон. А стены проклятые тонки, И некуда больше бежать - А я как дурак на гребенке Обязан кому-то играть... Мандельштам, 1933 1 На комоде издревле стоял тяжелый бюст Дзержинского, с которого сто лет не вытирали пыли, и мертвыми глазами сверлил стену напротив, где висел на гвоздике подсвечник в виде призывно изогнувшейся девушки. Она держала руки ладонями вверх, свечи полагалось насаживать на торчащие из них иглы. Должно быть, Дзержинский мечтал перебраться, будь у него ноги, через комнату, и овладеть девушкой, будь у него член, но мечта эта была несбыточна. Овечкин очень жалел бронзовый бюст. Завладей Саша квартирой, он бы переставил его поближе. Бюст вполне подходил для того, чтобы убить. Достаточно тяжел, чтобы проломить голову, и… Квартира: обои в нудный цветочек, из прохудившихся оконных рам зимой тянет холодом, в комнатах так тесно, что Овечкину еще в детстве не раз снилось, как стены схлопываются, давя его со всеми потрохами. Истинными хозяевами здесь всегда были предметы мебели. Допотопные монстры громоздились в углах, кряхтели по ночам, и не сдвинешь их, они под защитой деда, которого, черт возьми, самого можно принять за старый шкаф. У Овечкина было двенадцать лет – с десяти, когда умерли его родители, до сегодняшних двадцати двух, - чтобы научиться ненавидеть. Он мог в любой момент взять лист бумаги и перечислить, что. Первое – квартира, она же тухлая нора, второе – дед, он же тиран и старый пень, третье – он сам, то есть Саша Овечкин, который любит музыку и поэта Есенина, а ненавидит три вещи: первое – квартира… Рекурсия. И каждый раз так: он засыпал, и старый-старый дом вонял и гудел, и шипели в стенах тараканы и многоножки, он просыпался, и кровать урчала под ним пружинами. 2 Овечкин слушал The Kooks, и не хотелось вынимать наушники, но надо было говорить с агентом по недвижимости. - Вот, - сказала она, кивая на панельную коробку, - мы пришли. Это здесь. Утро походило на кастрюлю, накрытую оцинкованной крышкой неба. Агент по недвижимости оделась на встречу в синее платье, синие колготки, синие туфли и синий шарф. - Вон там, на пятом этаже квартира, - она ткнула пальцем в фасад дома, похожий на огромное тупое лицо, будто выпирающее из воздуха. Кое-где с балконов свисали разнообразные мокрые тряпки. Кира много курила. У нее были черные волосы, бледное лицо и заспанные темные глаза. Они с Овечкиным смотрели уже третью квартиру, и теперь, как и всегда, стоя у подъезда, она худыми лапками тащит из кармана пачку «Вирджинии», выдергивает сигарету, щелкает зажигалкой, целует дым губами, потрескавшимися из-за открытых форточек трамваев. Это неизменно раздражает Овечкина – он не курит, да и не пьет почти, боится. С его образом жизни можно спиться очень быстро, считает он. - У тебя девушка есть? – спросила агент по недвижимости, и это было что-то новенькое. - Есть? Овечкину понадобилось время, чтобы понять суть вопроса. - А, нет, никого нет. - М-м, - кивнула она,- один хочешь жить, значит. А зря. Ты неплохой, вроде, парень. Сейчас с мужчинами трудно вообще. А ты мог бы девушку осчастливить. Нашел бы. Ты обаятельный, все в порядке. Что она несет? Зачем эта женщина, которая наверняка выпивает по выходным с такими же одинокими кошками, говорит ему все это? Ей самой можно задать тот же вопрос – почему она еще не замужем? Кольца на пальце нет. Фигура у нее неплоха, и лицо ничего, если мужчину не смущают круги под глазами – почему? - А то мужчины сейчас пошли такие, что никому нельзя доверять. Одна знакомая моей одной знакомой, - затяжка сигаретой, - связалась с полным психом и подонком. Теперь она инвалид. Он ее всю изуродовал, представляешь? - Да? – из вежливости спросил Овечкин. - Они поссорились, и он напал на нее, стал душить, бить, схватил нож, и, представляешь, это был обычный кухонный нож. Потом говорили, что он его заранее, специально наточил. Она закричала, кинулась к телефону, чтобы звонить в милицию. И тогда он сделал то, что вообще в голове не укладывается, это жесть просто. Послушай, Саша. - Ничего себе. И что он сделал? - Тогда он отрезал ей оба уха и сказал, что из них-то и сделает себе крылья. Настоящие крылья. И улетит в Ашхабад. Представляешь? - Куда? – рассеянно переспросил Овечкин, разглядывая кончик сигареты. - Ашхабад. Город такой, где-то на постсоветском пространстве. Он там родился, вот и решил именно туда лететь. - Офигеть. А не мог он выбрать что-нибудь поинтереснее, Рио-де-жанейро какое-нибудь? – Овечкин честно попытался изобразить заинтересованность. - То есть к тому, что он отрезал ей уши, ты нормально относишься? - В смысле? - Ашхабад тебя удивил, а уши как-то нет. Ты считаешь, это нормальное поведение? Если б он решил лететь на них в Питер или Амстердам, ты не удивился бы? - Не надо придираться к словам. Я не то совсем хотел сказать. - Я не придираюсь. Я только снова убеждаюсь, что ты псих, - сказала она и, словно бы поставив точку, отправила сигарету в лужу, в которую Овечкин смотрел на свое отражение. Как будто у Киры был уже случай убедиться в психическом расстройстве Овечкина. - Знаешь… - начала было она после паузы, доставая новую «Вирджинию», но не договорила, сломала сигарету пополам, бросила ее в лужу. Во двор, грохоча и лязгая, вкатилась сиреневая «девятка» квартиросдатчика. 3 Зачем ты, Сашка, затеял это путешествие по квартирам, ведь у тебя все равно нет на них денег? И вообще, у тебя нет ничего. Ты неудачник, Саша Овечкин. Ты, Саша, боишься даже запертой комнаты. Двенадцать лет ты не решаешься открыть ее, а ведь это главная загадка твоей жизни. Ты умираешь от любопытства, но дверь остается закрытой. Как же так, дружище? - А там что, дедушка? – спрашивает десятилетний Саша и тычет пальчиком в зеленую дверь без ручки. - А туда не ходи, - гудит дед, уже тогда бывший пнем, окаменевшим до самой сердцевины - даже глаза скрипели, когда двигались, - туда нельзя, там заперто. С тех пор ночами Сашу мучила загадка комнаты, она волновала его больше, чем гибель родителей, чем переезд из деревни в Краснодар, к деду, больше, чем необходимость спать на кухне. - Нельзя туда, - каждый день повторял дед, - нельзя туда. Прошло двенадцать лет, а дверь все заперта. 4 Квартиросдатчик - дядька со звонкой лысиной - явился в сопровождении супруги. Вчетвером они поднялись на пятый этаж и, погремев ключами, вошли в затхлую квартирку, где в маленькой прихожей их встречал два года как просроченный календарь с котенком. Без лампы было слишком темно, и хозяин хлопнул по выключателю – электрический свет оказался желтым, как дыня. - Вы не смотрите, что пыльно тут, мы уберем, и хорошо будет, - сказала хозяйка, молодая еще женщина, красивая, только располневшая, да как-то косо, неравномерно. Голос у нее был мягкий и приятный, но глаза глуповаты, и оттого, как она складывала у живота белые ручки, хозяйка выглядела старше, чем была. Следуя за ней, Овечкин прошел в жилую комнату. В фильмах иногда присутствуют квартиры, где все затянуто полиэтиленом. Герои бегают друг за другом среди готовой к отъезду мебели. Тут была похожая картина, только в этой квартире все было обернуто покровами мохнатой пыли. Овечкин даже не сразу заметил ее, однако, вовремя удержался, к счастью, от того, чтобы сесть на диван. - Тут кухня, - через стенку пробасил хозяин. Саша уже видел ее мельком, как вошел. К черту. Дыра дырой. Что ж вы рассказываете, здесь с потолка течет, тут кухня еле вмещает стол и стул, у вас вместо кровати грязный, как бы не с клопами, диван. В ванную и заходить не хочется. Вслух всего этого Овечкин, конечно, не сказал, а только безучастно стоял посреди комнаты, запихнув большие пальцы в карманы джинсов, и пялился на пыльную вазу. Хозяин, Петр Иваныч, прошагал к дивану и сел. Он все делал четко, как робот. Видимо, это была та самая военная выправка, о которой Овечкин прежде только читал. - Мы хотим десять тысяч, - сказал Петр Иваныч, - три месяца предоплаты. И положил квадратные ладони на колени. Овечкин мысленно послал его в задницу. Три месяца, то есть всего тридцать тонн, чтобы въехать в конуру с гнилыми подоконниками? Ломят, уроды. Хотя, если честно, Саша, разве ты бы отказался? Отдельное жилье, пусть и такое? Да не отказался бы. Один хер, денег-то нет. Тридцать. Учитывая, что Овечкин нигде не работает, это все равно, что миллион. Ограбить, что ли, кого-нибудь? Кира обратила к нему вопросительный взгляд, – какие большие и понимающие у нее глаза, как два окна во двор, – а он только пожал плечами. - Ну… я подумаю пока, окей?, - пробубнил Саша. - Молодой человек, - встряла хозяйка, - соглашайтесь, а то упустите, сейчас-то нарасхват такое жилье идет. - Я подумаю, - повторил он уже отчетливо. Его взгляд в это время гулял по углам, по шторам, везде, где кусками сгущались тени. - Комуслуги недорого будут стоить, здесь только Петя прописан, а он льготник у нас. Еще бы, столько оттрубил. Соглашайтесь, молодой человек. Она принялась перечислять достоинства квартиры, и даже заметила, что Овечкин опрятный парень, не выглядит наркоманом или чеченцем, которых она до смерти боится, и она бы с удовольствием его пустила. Без предоплаты? Нет, ну что вы, он должен понять, стариков любой норовит обмануть. Три месяца. Три ме-ся-ца. Все это время Петр Иваныч молчал и сидел неподвижно, как статуя. Хозяйка все продолжала говорить, а Кира кивала, хотя уже всем было ясно, что Овечкин на сделку не пойдет. Прошло еще несколько минут в пустых разговорах, препираниях, и вот собрались уходить. Но тут Петр Иваныч, пропустив женщин вперед, придержал Овечкина за локоть. Саша обернулся и вдруг увидел остекленевшие, слюдой поблескивающие глаза, вонзившие в его лицо пугающе внимательный взгляд. - Парень, скажи начистоту, ты тоже его видишь? 
|