МАМЛЕЕВ Юрий Витальевич – прозаик, поэт, драматург, философ, президент «Клуба метафизического реализма ЦДЛ», член французского Пен-клуба, член Союза писателей и Союза театральных деятелей России и Международного общества культурных связей с Индией. Лауреат премии Андрея Белого и Международной пушкинской премии (Гамбург — Москва). Кавалер ордена Дружбы.

Родился в 1931 году в Москве в семье профессора психологии. Окончил лесотехнический институт. С 1955 по 1974 год преподавал математику в школах рабочей молодежи. Параллельно с преподавательской деятельностью занимался индийской философией и эзотерическими оккультными учениями. В 1958 году его комната в Южинском переулке становится местом встреч писателей, поэтов и художников, придерживающихся сходного образа мыслей, — так возникает знаменитый салон эзотериков и метафизиков. За этот период он напишет более ста прозаических и философских произведений, которые не могли быть напечатаны в СССР. Летом 1974 года он получает разрешение эмигрировать из России и до 1983 года живет в США, где преподает в Корнельском университете (город Итака, штат Нью-Йорк). В 1983 году переезжает в Париж, преподает литературу и русский язык в Парижском институте восточных цивилизаций и языков и в Медонском центре изучения русского языка и литературы. За период эмиграции получил международную известность. Его произведения публиковались на Западе на русском, английском, французском, немецком и других языках. Наибольший успех имели книги «Небо над адом» (Нью-Йорк, 1980), «Шатуны» (Париж, 1986), «Убийца из ничто» (Зальцбург, 1992) и «Последняя комедия» (Зальцбург, 1994) и другие.

В 1991 году ему возвращено советское (российское) гражданство. Он возвращается в Москву и преподает индийскую философию в МГУ, публикует серию эссе в журнале «Вопросы философии». В России начинают выходить его книги: сборники рассказов, романы: «Шатуны», «Московский гамбит», «Крылья ужаса», «Блуждающее время», «Мир и хохот», «Другой».

Рассказ «Человек с лошадиным бегом» был написан Юрием Витальевичем Мамлеевым в 1963 году и с точки зрения официальной литературы считался неформатным. Был выпущен самиздатом крошечным тиражом и, как принято, читался вслух в узких кругах нонконформистов.

Впервые опубликован в Париже в 1986 году, затем неоднократно переиздавался заграницей, а после возращения автора на родину, наконец, увидел свет и в России.

В 2008 году издательство «Эннеагон» выпустило сборник произведений Ю.В. Мамлеева «Бывает…», каждое из которых снабжено современным комментарием автора.

Этот рассказ написан в шестидесятые годы. Импульс к созданию рассказа дали встречи с одним человеком, дело происходило в одной из московских коммунальных квартир, где он жил. Я заходил туда к близким знакомым, а он был их соседом. Сейчас уже не помню, как его звали. Внешне он был весьма схож с тем описанием героя моего рассказа.

Суть состояла в том, что этим человеком (из довольно типической коммунальной квартиры того времени) владело странное внутреннее беспокойство. Его взгляд всегда был устремлен в неизвестно куда. Он не был религиозен, не читал особенно много книг, нет, он как будто бы был прост. Но только «как будто бы». Проблема состояла в том, что он не знал причины своего беспокойства. Действительно, причин не было. Работал, жил нормально, семья, телевизор, сыт, но пьян бывал редковато. Не любил.

Но на самом деле «причины» были, только он их не осознавал. Причины эти таились в самой природе человека.

Свое беспокойство он выражал в стремлении убежать. Лет ему было 30, молодой, здоровый, длинноногий, он убегал, а потом возвращался в семью.

Вот собственно и весь импульс. Все остальное – уже в самом рассказе, это дело интеллектуальной интуиции. Можно назвать это мистической интуицией, творческой интуицией…

Я уже не раз писал об этой способности проникать как в чисто умопостигаемую реальность, так и в скрытую жизненную действительность.

Иными словами, в данном случае, образ человека из коммунальной квартиры был доведен до уровня человека с лошадиным бегом, героя рассказа. Зародыш развился и обернулся в цветущую действительность. Все тайное, скрытое стало явным.

Это на самом деле чистый реализм, естественно с метафизическим оттенком.

Искусство, тем более метафизического реализма, не только отражает действительность, но и раскрывает ее. Это фактически открытие.

И не забудем, что человек с лошадиным бегом, посреди этого хаоса непонятной жизни, возопил: «Господи, когда я к Тебе улечу!»

А что стало с человеком из коммунальной квартиры – я не знаю. Думаю, что он тоже возопил и убежал.

А может быть, и устроился, но по-своему.

Герой этих записок был существо огромное, тридцатилетнее, непохожее на своих сверстников и, вместе с тем, крикливое, настойчивое. Одним словом, он был удачником. По крайней мере, такое он производил впечатление на всех видевших его. И еще бы: зычный голос, быстрый лошадиный бег, большие увесистые руки, красное, отпугивающее наглостью лицо.

Только одна девочка, хорошо знавшая его, говорила, что он — ужас и только извне таким кажется.

Итак,

Записки человека с лошадиным бегом

Вчера все утро просидел в уборной и задумывался... Господи, куда идтить... В полдня сорвался и побежал... На улице сыро, слякотно и точно мозги с неба падают. Я людей не люблю: кругом одни хари — женские, людские, нет чтобы хоть один со свиным рылом был... У-у... Так и хочется по морде треснуть... Старушонку все-таки я плечом толканул: шлепнулась, но завизжать побоялась: больно я грозен на вид, хоть и трусоват... Извинившись перед следующим гражданином, пошел дальше... Когда я хожу, то очень сурово шевелю ногами и руками... Потому что, если не будет этого шевеления, совсем противно, как бы незачем жить... Кругом люди и люди... А тут все-таки свое шевеление.

Люблю я также на людей смотреть, особенно на верхушки... С часок могу так простоять: народец на меня, бывало, натыкается.

Но сейчас деревья не попались, одни троллейбусы... Увидев первый же темный переулок, я всего избежал... Завернул в него... За луком народу видимо-невидимо... Но в очередях я людей люблю: больно они на монахов похожи и рассуждают... Один мужичонка хотел меня побить, думал — шпик... А мне что: шпик не шпик, король не король... От лавки до угла я совсем пустой был: шевеление прекратилось, и не знал я, чего делать... В таком случае я всегда подпрыгиваю... Тогда мозги растрясет, и пустоты — нет... С того угла я стал подпрыгивать. Пионеры на меня коситься стали... И откуда около пивных столько пионеров?

...Пустота прошла, мне к Богу полететь захотелось. Я Бога люблю, только редко его замечаю...

Инда около одного двора много грузовиков скопилось... Мужики кряхтят, водой плещутся... Я дурак дураком, а подсобил.. Я иной раз люблю подсоблять, на душе так светло-светло становится, и в морду бить никому не хочется... Ушел... Больно тяжелы мои ноги стали, точно кровью наполнились... Удивительное дело: ноги — тяжелые, а дома — легкие... Вон он стоит — громадина в 10 этажей, — а мне-то что, мне — ноги тяжелы, а ты есть не есть — все равно легкай... Я иной раз плясать люблю. Но перед людьми — никогда. Перед домом или грузовиком. И обязательно с гармоникой... Это мне часто выпивку заменяет... Только в милицию можно попасть, и затылок бывает теплай от крику...

Я пошел дальше. Прошел рынок, молочную, сквер, двух баб. Потом — в пивную. Денег сегодня — на кружку пива... Хорошо, хоть мозга растряслась... Я всегда в пивнушку вхожу, сам не свой делаюсь... Народ здесь, как ангелы, — в душу смотрят... Одежонки у всех распахнуты, отовсюду нутром несет, а главноить — глаза, глаза, глаза... Со всех сторон дырявят... Но это первый момент... А потом — все сами по себе, как оглашенные...

Я пивка взял, кулак соли в него всыпал и стою у окна, прохлаждаюсь... В это время — мне чесаться нравится... Я пивка отопью, сниму носок или рубаху выверну и почешусь вдоволь... Народ ржет, а на самом деле это — не народ, а киноактеры... Кино есть кино... Чесание такое мне по душе — я себя в это время личностью чувствую, молодым дубком, Бонапарте... Хорошо, как на пляже... Выпил, в башку мысль глянула... К Моськину идти... Вот как бывает, давеча в уборной сидел — мучился, не знал, куда идти, а теперь все знаю...

Моськин рядом живет... Парень он аккуратливый, без оглядки, только сам на себя смотрит.

Жена у него — под брюками... Иду... Холодновато солнышко для меня... Не на той планете я родился... Ване Данилычу бы в других местах жить, подальше от шума-гама да поближе к звездному небосклону... Интересно, мозги у меня серые, а как можно серостью думать?!.

Моськин на втором этаже живет... Обрадовался, рассобачил пасть, заулыбался... Понятливый... Сели, посидели. Прошло с часок, а может, и все три. Потом я песни запел. Мне какая песня понравится, так она у меня в мозгу гвоздем сидит. А от гвоздя того как бы сияние исходит во все концы: в глаза мои бьет, и в волосы, и в рот... Мне что, мне хорошо... Пустоты нет, одна тупость... Я сам себя песней-гвоздем чувствую... Только кто меня в стенку забивать будет? А я, когда пою, сам в небеса гвоздем забиваюсь.

Моськин, разиня рот, слушал.

— Больно надрывно поешь, — говорит...

Потом дитя, тоненькое как глиста, проснулось. Моськин говорит: кончай орать. Я попел с часок, потом скрепя сердце кончил. Моськин за картошкой ушел...

Мне опять тяжело стало... Куда деваться?.. Я к дитю подошел... Рука у меня огромная, пивная, а кулак больше евойной головы... Я со страху чуть не обмочился, но в душе приятно защекотало... «Вот для чего я живу», — подумал я. Пальчищами своими я его за горло взял... Дите неразумное, на потолок смотрит, на мух... А меня — так и тянет, так и тянет... Но страшно стало... Первое дело — засудят, а я себя люблю... Второе — сам себе страшен стал... Одного придушишь, второго, третьего... А там пошла... Так, глядишь, и на себя руку подымешь, самого себя перед зеркалом задушишь... Трусоват я стал... Аж вспотел от страха, на дверь оглянулся... Дитенку — ручищей пивной — животик щекотнул, соску вправил...

Наконец Моськин пришел. Я его по-обезьяньему в морду поцеловал. А он распетушился — почему дите орет.

Я говорю: «Я на него дохнул».

Он кричит: «Я тебе дохну, ухажер!»

Скучно мне стало. Гвоздей нету. Шевеленья тоже. И главное — конца-краю нет. Глянул в окно: далеко, Господи, ты землю раздвинул. А нам-то где конец, где начало?..

Хотел было в уборную пойтить, да Моськин не пустил.

От Моськина я брел как волна — то падаю, то поднимаюсь. А что толку — все течет... Но каждый кончик свой вопрос имеет. Нога спрашивает — зачем?! Не в смысле хождения, а в смысле ощущения ноги — зачем? И куда? Во что?

Так же и все остальное. В целом. А то, что мыслит, мозга, особенно кричит: зачем, зачем?!

Точно хочет куда-то подпрыгнуть и из тюрьмы своей вырваться.

Я побежал. Я от мыслей часто бегу. Но теперь не помогло. Словно не я бегу, а все кругом бежит... А мне скучно.

Пришел домой. Вечерело. Починил стул. Посидел. Починил стул. Опять посидел. Папаня приплелся, старичок. Он у меня — один.

Я говорю — папань, чегой-то я сегодня веселый.

Он молчит.

Мне молчи не молчи, я и сам могу кулаком махнуть.

Жалко мне папаню. Грязный он у меня, нищий и оборванный. Старичок, а сопливый, как дитя. И глаза — ясные.

В черном теле я его держу.

Если б мне было куда деваться, я б его по-настоящему пожалел. А то я его жалею больше для себя, для забавы. А деваться мне в самом деле некуда — сколько ни работай, сколько песен ни пой. Вопросительный я весь, точно закорючка.

А старика люблю пожалеть: бью его, деньги отбираю, черствым хлебом кормлю, а жалеть — жалею.

— Папань, пригреть? — заложив руки в бок, подошел к нему. Он конфузится и лезет в угол.

Я старика мыть люблю, в корыте. Он голодный, долго не выдерживает. Но я промою, кулачком по бокам пройдусь.

Этот раз он еле дышал. Завернул его в простыню, на постель кинул, одеялком прикрыл... Очухливайся, родимый...

...Свет погасил. Картошку поел. Я во тьме люблю есть. Походил по комнате, заложив руки в штаны...

Вопросительность во мне растет, а жизнь — это вялое бормотанье...

Постучал стулом...

Господи, когда же я к тебе улечу?!